ЛТ   РУ   EN

Михаил Маглов

Омск-Москва-Киев-Вильнюс



Михаил Маглов — сибиряк, из Омска. Вынужден был бежать из России после участия в демонстрации на Болотной площади в Москве 6 мая 2012 года. В августе того года добрался до Киева, а еще через год оказался в Литве, где получил политическое убежище. Вслед за ним в Вильнюс приехала и его жена. Они познакомились в Санкт-Петербурге, брак зарегистрировали в Киеве, а детей уже дождались в Вильнюсе. Мальчикам — 2 и 4 года, старший ходит в литовский садик. «Мой дом вполне уже здесь, — констатирует Михаил. — Есть место, где я вырос, где живут мои родители. Оно, конечно, мне дорого, но сказать, что я тоскую и хочу туда поехать — нет. Может, на пару дней, на неделю, в отпуск».

Уже находясь в Литве, Михаил инициировал проект по расследованию коррупции в России, в рамках которого он постепенно перешел к изучению ее транзита в страны Европы и мониторингу случаев несоблюдения европейцами режима санкций по Крыму. Среди таких европейцев оказался, например, и крупный литовский девелопер недвижимости Арвидас Авулис, в отношении, которого, литовские правоохранительные органы начали досудебное расследование. «На данный момент санкции не работают, — считает Маглов. — Не было еще ни одного прецедента. Есть политики, которые размахивают бумажкой: вот, мы санкции ввели. Все страны взяли на себя обязательство их соблюдать, но никто не брал на себя обязательств заниматься мониторингом. Нет ни одной структуры в Европе, которая следила бы за соблюдением этих санкций. Мы и решили заняться этим. В Европе есть те, кто помогают коррупционерам из России, Узбекистана, Азербайджана легализовывать деньги в Европе. Потому наш антикоррупционный проект сдвигается от чисто российских на трансграничные расследования».

Стандартный пакет документов и комплект одежды

Когда вы двигаетесь по городу, а за тобой одни и те же люди перемещаются, и троллейбус, в котором ты едешь, сопровождают те же машины, то понимаешь, что за тобой следят

Маглов находился в Москве, когда ему стало известно, что следствие собирает стандартный пакет документов, необходимый для его ареста. В случае Михаила это делалось заранее, потому что он был прописан в Омске. «Если бы они меня задержали в Москве, то не успели бы собрать все необходимые документы за 48 часов, и им бы пришлось меня выпустить, — поясняет собеседник. — Например, следствие хотело получить характеристику, которая нужна в рамках уголовного дела для представления в суд. Они выясняли наличие у меня загранпаспорта. Состою ли я на воинском учете, были ли судимости». Об этом Михаил узнал от людей, к которым следователи приходили с разными запросами: «Просто Омск — это большая деревня, хотя это полуторамиллионный город. Я еще и не из самого Омска, а из деревни».

Каждому закупают комплект одежды за 20 тысяч рублей: джинсы или брюки, ботинки, какая-нибудь куртка, кепка, у всех у них барсетка, в которую встроена камера с инвентарным номером. На лбу у них «написано», что они менты.

Сигналы о грозящем аресте пришли примерно через месяц после того, как Маглова допросили в Следственном комитете. «В один день проходили обыски у всех лидеров протеста. Меня задержали, скорее, похитили и отвезли в следственный комитет, где целый день допрашивали. Я работал на лидеров оппозиции и они хотели через меня надавить на них. Тогда еще не было истории с Сергеем Удальцовым, Леонидом Развозжаевым. Были исполнители массовых беспорядков, а организаторов не было. Им нужны были организаторы», — рассказывает Михаил. У Маглова тогда изъяли вещи, которые до сих пор, по его словам, находятся у следователя: компьютер, документы, диктофон и ключи. В тот раз его отпустили, но он стал замечать за собой слежку: «Была плотная слежка в течение 2-х дней. Это неприятно. Когда вы двигаетесь по городу, а за тобой одни и те же люди перемещаются, и троллейбус, в котором ты едешь, сопровождают те же машины, то понимаешь, что за тобой следят».

Выглядят они, по словам Маглова, все как на подбор: «Волонтеры Навального смеются, что на разные акции приходят одинаково одетые люди. Каждому закупают комплект одежды за 20 тысяч рублей: джинсы или брюки, ботинки, какая-нибудь куртка, кепка, у всех у них барсетка, в которую встроена камера с инвентарным номером. На лбу у них «написано», что они менты. Когда у тебя глаз наметан, то вычислить наружное наблюдение легко. Сейчас на акциях их специально фотографируют».

Только теперь используются современные технологии. Форма прослушки — не телефонистки сидят и записывают, а автоматика. Не допотопные камеры, а на телефон.

Михаил утверждает, что со времен КГБ в методах работы спецслужб ничего не поменялось. «Когда было много времени, я изучал открытые архивы КГБ в Литве. Особенно смотрел материалы по оперативной работе. Приезжает в Литву, например, в 78 или 82 году корреспондент итальянской газеты. Или, не дай бог, Радио Свободы. Там целая операция. Это все описано в отчетах. Если он вызывает такси, то приезжает специальный таксист, который везет его в Тракай не по прямой дороге, а чуть ли не через Каунас, чтобы за это время сотрудники КГБ вошли в номер его отеля, осмотрели все документы и испортили фотоснимки. Теперь все работает точно также. Только теперь используются современные технологии. Форма прослушки — не телефонистки сидят и записывают, а автоматика. Не допотопные камеры, а на телефон. Принципы вербовки, внедрения агентов, провокаций остались прежними», — делится собеседник. Внутреннюю борьбу с инакомыслием в России, по его словам, разделили: «Если раньше этим занималось КГБ, то теперь активистами занимается «центр Э». А такими как Навальный занимается отдел ФСБ — они только элиту разрабатывают».

Друг взял выходной и отвез

Михаил покинул Россию в течение 36 часов. Загранпаспорта у него не было, потому единственным вариантом, куда тогда можно было выехать по внутреннему российскому паспорту, была Украина. «Совещаюсь с близкими друзьями и принимаю решение уехать. Было очевидно, что никаких оправдательных приговоров не будет, и ничего не докажешь, — говорит Маглов. — Собрал походный рюкзак, в который поместились все мои вещи, позвонил приятелю, у которого была машина, попросил его взять выходной. Мы сели в машину и поехали в белорусский Гомель. Там сел на поезд. К утру был в Киеве. На тот момент у меня еще не было семьи, потому решение принималось довольно просто». Михаил рассказывает, что друзья в Москве дали ему денег на первое время. В Киеве он никого не знал и по приезду пришлось поселиться в хостеле.

Легально находиться в Украине Маглов мог только в течение 3-х месяцев. Все то время, по его словам, он следил за происходящим в России, рассчитывая на то, что ситуация успокоится и можно будет вернуться. Когда разрешенные 90 дней уже были на исходе, он обратился за политическим убежищем в Украине, что давало право оставаться на легальном положении еще 6 месяцев, пока прошение рассматривали. «На тот момент президентом Украины был Виктор Янукович и российским гражданам вообще не давали политического убежища, — утверждает Маглов. — Майданом на тот момент еще и не пахло». Украина отказала и Михаилу. Но беженцем его признало ООН. «С адвокатом ООН ходили в суд обжаловать решение. Был судебный процесс против миграционного департамента Украины. Суд мы выиграли, но миграционный департамент успешно обжаловал решение в вышестоящей инстанции».

Тысяча причин

«Приехал и спустя два дня подал на беженство. Украинско-литовскую границу пересекал легально, нашли способ, — говорит Маглов. — Прилетел на самолете, с визой»

Украина считается небезопасной страной и Михаила включили в список переселенцев из третьих стран на Запад в рамках специальной программы ООН. Литва в этой программе не принимает участие. Михаилу предложили переселение в США или Канаду, что его категорически не устраивало: «Тысяча причин! Во-первых, это другое расстояние. Мои родители сюда и в любую европейскую страну могут приехать, с США сложнее. Во вторых, языковой барьер. Меня бы отправили в американскую глубинку, а я не знаю английского и потратил бы 3 года на его изучение. Занимался бы выживанием. На тот момент у меня уже появилась семья. Чтобы нормально обустроиться в Америке, нужно становиться американцем. А я не хотел становиться американцем. В-третьих, часовые пояса на 12 часов отличаются. Ты от России отрываешься совсем. Ночами сидеть и читать новости из России? Как бы зачем, да? Если бы предложили европейскую страну, я бы рассматривал, но решение принимают в Женеве и мне не известен алгоритм этих предложений». Одновременно Михаил вел переговоры с представителями Литвы, которые и помогли приехать в Литву. «Приехал и спустя два дня подал на беженство. Украинско-литовскую границу пересекал легально, нашли способ, — говорит Маглов. — Прилетел на самолете, с визой».

Почти по-венгерски и холодно!

По признанию собеседника, приезжать осенью в страны Балтии — это не самая лучшая идея: «Трудно акклиматизироваться. Из-за влажности здесь совершенно другое ощущение температуры. Для меня сибирский климат приятнее, чем здесь, потому что он сухой. Я знаю, как одеться в –30, чтобы не замерзнуть и приятно себя чувствовать. Здесь в –10 как не одевайся, влага пропитывает тебя полностью. Это кошмар, а в Риге-Таллинне тем более, потому что там еще и ветер от моря, и уровень влажности выше. Так что первое ощущение — холод!». Михаил говорит, что в Сибири никто не экономит на отоплении. «Когда я был студентом, снимал однокомнатную квартиру с центральным отоплением. В –30 я форточку открывал на кухне, потому что батареи «жарили» так, что я не мог руку на них положить», — вспоминает он.

Михаил говорит, что когда в первый раз пошел в вильнюсский магазин, он ощутил себя гражданином Таджикистана, приехавшим в Москву и не знающего языка: «Я хотел купить себе что-то определенное, а пришел домой и обнаружил, что в купленной банке находятся вяленые помидоры в масле, а мне не нужны были вяленые помидоры в масле. То есть ты попадаешь в совершенно новую языковую среду. Это, примерно, как приехать в Венгрию. Венгерский язык не близок ни к какому, и ты не понимаешь ничего. И литовский производит впечатление совершенно дальнего языка».

Тем не менее, Маглов считает, что Литва довольно близка к России: «На самом деле у нас много похожего, различий не так много. Здесь немножко по-другому. Если бы Россия не свернула на путь диктатуры, то Россия сейчас была бы как Литва, только немного богаче, за счет экономических ресурсов».

Собеседник отмечает, что атмосфера в Вильнюсе прекрасная и дружелюбная, в том числе и языковая. «У меня нет сейчас возможности учить язык, но и в бытовом плане я себя чувствую совершенно комфортно. Я иду к врачу, и он со мной говорит по-русски. Я иду в полицию, и у меня заявление принимают на русском языке. Когда я регистрирую машину, я говорю по-русски. Жена старается говорить по-литовски, но только единицы понимают это ее стремление и поддерживают, остальные сразу переходят на русский», — сетует Михаил.

Делят на 20

Когда им рассказывают о росте средней зарплаты, то любой учитель в России, любой воспитатель детского сада, любой бюджетник — все прекрасно понимают.

«Мои родители самые что ни на есть среднестатистические люди. Когда они слушают новости, они, во-первых, сравнивают увиденное с реальностью, а во-вторых делят на 20. Когда газета «Правда» парадно отчитывается о построенных дорогах, мостах, созданных новых рабочих местах, все всё прекрасно понимают. Когда им рассказывают о росте средней зарплаты, то любой учитель в России, любой воспитатель детского сада, любой бюджетник — все прекрасно понимают. Когда те же самые новости смотрят жители стран Балтии, им не с чем сравнивать», — отмечает Михаил, сопоставляя уровни влияния российской пропаганды внутри и за пределами России.

Но многие россияне, по его мнению, ничего не хотят менять, в том числе и потому что боятся. «Потому что советское прошлое никуда не делось. Все в нем жили, и большинству было плевать. Потому Советский союз и рухнул, и никто за него не боролся. Сейчас в России примерно та же ситуация, — сравнивает Маглов. — Люди равнодушны, но когда будет некая критическая масса активных людей — это небольшой процент, они смогут изменить ход истории».

Собеседник не берется предсказать будущее России: «Мы можем говорить о том, какая будет в ближайшие пять лет динамика цены на нефть. Это более предсказуемо, чем то, что может произойти в России. Либо все изменится, либо станет хуже. Произойдет революция или какая-то внутренняя смена власти. Мы можем прогнозировать, что будет в Германии в ближайшие 5 лет: сейчас немного популистов пролезло, но ситуация предсказуемая, все политики подотчетны обществу. В России общество никак не влияет. То есть оно может повлиять один раз…».