ЛТ   РУ

Ирина Калмыкова

Кто виноват?



Ирина Калмыкова родом с Украины. Но поворотная история, приведшая россиянку с несовершеннолетним сыном в Литву в марте 2016 года, началась в западносибирском городе Когалым. Когалым — это родина российской нефтяной компании ЛУКОЙЛ и третья буква в ее аббревиатуре. Так получилось, что нет больше в Литве ЛУКОЙЛа, но есть Ирина. «Аликперов (президент и совладелец ЛУКОЙЛа — ред.) в свое время в Когалыме под стол ходил, Собянин (московский градоначальник — ред.) его мэром был, а моя мама была главным бухгалтером города», — начинает Ирина свой рассказ издалека, из советского прошлого. «Это потом они, Собянин и Аликперов, высоко пошли, стали воровать, — добавляет она. — А до этого не сильно воровали, тогда был бартер. Автомобили шли по бартеру за нефть. Голод же был». В Когалыме заложником ее борьбы за несправедливо разрушенный бизнес стал дом, в котором она жила с мужем и тремя детьми, — его подожгли неизвестные. Затем в Москве заложницами уже гражданского протеста Ирины стали ее дочери — Лена и Леся, одна оказалась в тюрьме, другую нашли мертвой на улице.

Когалым-Вильнюс

Коррумпированные чиновники, расчищая место для «своих», разрушили ее торговый бизнес в Когалыме. По словам Ирины, камнем преткновения стали госзаказы, которые можно, например, давать своим людям и получать «откаты». Мелкая предпринимательница Калмыкова не была «своей». «Московские фирмы все захватили, и магазины, не только мой, и рынок. Когда оптовая фирма «Лукойлторг» открылась, нас с помощью налоговой начали уничтожать». Ирине предъявили обвинения в неуплате 8 млн. рублей (114 тыс. евро) налогов. Взятые ею 7 млн. рублей (99 тыс. евро) в кредит на развитие бизнеса под залог собственного дома посчитали как доход предприятия.

Своим неожиданным сопротивлением мелкая предпринимательница вызвала на себя огонь в прямом смысле этого слова — кто-то поджег ее дом. Она говорит, что у исполнителей преступлений, совершенных против нее, нет конкретных имен и фамилий, это система, которая работает против своих же граждан.

Для возбуждения уголовного дела достаточно скрыть 500 тысяч (7 тыс. евро) рублей налогов. Максимальный срок наказания — до 10 лет лишения свободы. Калмыковой удалось свести многомиллионные обвинения до 40 тысяч рублей (570 евро). Ирина говорит, что небольшой «хвостик» оставили, чтобы дело не считалось выигранным. Ей удалось самостоятельно, без адвоката, опровергнуть уголовное обвинение, очистить свое честное имя, чем, однако, доходное место не вернешь и убытков не возместишь. Своим неожиданным сопротивлением мелкая предпринимательница вызвала на себя огонь в прямом смысле этого слова — кто-то поджег ее дом. Она говорит, что у исполнителей преступлений, совершенных против нее, нет конкретных имен и фамилий, это система, которая работает против своих же граждан.

Из огромной советской секции в съемной квартире в Науйининкай (Вильнюсский микрорайон — ред.) Ирина достает диплом лауреата премии за вклад в экономику России, как красноречивое свидетельство своего былого успешного предпринимательства. Борьба за утраченное привела ее в Москву, где волей-неволей она активно и шумно влилась в оппозиционное движение. Рассказывая об этом, она листает свой легендарный альбом, в котором когда-то расписались и убитый оппозиционный политик Борис Немцов, и Надежда Савченко. Калмыкова одна из немногих в России получила именно политическую статью — 212 ч. 1, за участие в митингах, шествиях и пикетированиях, с максимальным сроком наказания до 5 лет лишения свободы.

В день побега, 25 января 2015 года, ее старшую дочь Лесю ночью нашли мертвой на улице в Москве.

Находясь под подпиской о невыезде, она продолжала свой гражданский активизм, но когда адвокат сказал, что новых эпизодов с задержаниями во время пикетов достаточно, чтобы сменить подписку о невыезде на арест и посадить в тюрьму на несколько лет, решила бежать с сыном Русланом через белорусскую границу. Выбраться из Белоруссии не получалось, потому что Руслану исполнилось 14 лет и у него не было паспорта. Им снова пришлось пересечь российскую границу, чтобы попасть в Украину. Ирина с содроганием вспоминает 25-градусный мороз и обледеневшую горку в приграничной зоне, в которую ее затащили Руслан и проводник. Она думает, что пограничники специально поливают ее водой в мороз. Калмыкова не пришла в назначенный день в московский суд и ее объявили в розыск Интерпола. В день побега, 25 января 2015 года, ее старшую дочь Лесю ночью нашли мертвой на улице в Москве. Ирина хотела вернуться в Россию, чтобы похоронить дочь, будь что будет, но останавливал несовершеннолетний сын. И в Беларуси, и Украине они практически не выходили из дому, боялись, что схватят. Дочь Лена на тот момент уже сидела в тюрьме. Одна из нескольких наших бесед с Ириной состоялась 15 ноября 2017 года, в день освобождения дочери. Она была наполнена и радостным ожиданием встречи, и тревогой, и хлопотами по поводу ее возвращения. Из-за бюрократических препон встреча матери с дочерью так до сих пор и не состоялась, но Ирина не теряет надежды.

Литовцев ссылали в другую Сибирь

В России Ирина перенесла инсульт, когда получила многомиллионные претензии от налоговых служб. А по приезду в Литву ей пришлось взяться за тяжелую физическую работу — мыть полы в производственных цехах мебельного завода, что сильно подорвало ее здоровье. Сейчас Ирина находится на инвалидности, но выплат не получает, поскольку для этого она должна сначала отказаться от пенсии по старости в России, но не знает, как это сделать в стране, где ее объявили в розыск. В Литве беженка получает 160 евро в качестве компенсации затрат на аренду квартиры и 152 евро от «Каритаса». «А так больше ничего не получаю, люди помогают», — говорит с благодарностью Ирина.

История Ирины нашла отклик у людей в Литве. Когда литовские СМИ написали, что российская политбеженка частично потеряла работоспособность и нуждается в двух операциях, многие местные жители предложили ей свою помощь. Ирина была потрясена их отзывчивостью. Однажды, ей позвонила женщина из-под Каунаса, семья которой была выслана в Сибирь, когда она была еще ребенком. Как рассказывает Ирина, та спросила, чем может ей помочь, ведь, когда они были в Сибири, им тоже помогали, даже молоко приносили. «Женщина и представления не имеет насколько большая разница между Сибирью тогда и сейчас, — с сожалением комментирует Ирина. — Мы жили в Западной Сибири. Морозы. Никакая машина проезжающая не оставит человека на остановке. Подберет и отвезет. Я тогда чувствовала ответственность людей друг за друга, как здесь в Литве. Сейчас там не так».

Мама Ирины уехала из теплого Харькова в морозный Когалым в 1985, на заработки. Этот город тогда только начинал строиться под Сургутом, прямо на болотах, которые засыпали песком и на нем возводили дома. Ей как специалисту вскоре дали жилье. Мама забрала ее из Украины, когда настали, как вспоминает Ирина, тяжелые экономические времена — все стало по талонам, денег не было, инфляция росла быстрее, чем зарплата, а в Сибири тогда хорошо зарабатывали.

В Когалыме, по ее рассказам, кроме азербайджанского, был и литовский поселок строителей. Ирина хорошо помнит его красные крыши. «Когда ввели купоны, в литовском магазине было все, но только для литовцев. Мама была главным бухгалтером в администрации города, потому тоже могла там покупать. В Когалыме держали коров, но сено было привозное, потому молоко поставляли только в детсады и школы. У нас все из сухого молока было. А у литовцев и молоко, и творог были настоящие. И купить поесть там, было за счастье», — вспоминает она.

Ирина так и осталась в России, но российское гражданство попросила только в 2001 году, после рождения сына.

Начало и конец бизнеса

Свой бизнес Ирина начинала с того, что в 40-градусные морозы торговала на рынке. «На шапку — парик. Дубленку — на куртку. На сапоги — валенки, — описывает Ирина стиль своей рабочей одежды. — И стояла на рынке, торговала печеньем и конфетами. Потом овощи появились. Была такая маленькая машина у нас — «пирожковоз», «Москвич» с будкой. Мы вставили в нем окошко, я там скрученная стояла и продавала через него. Печка была, чтобы фрукты не замерзли. Это было время, когда ЛУКОЙЛ брал местных на работу и у людей были хорошие зарплаты, северные, брали целыми ящиками, и овощи, и фрукты».

Позже в подвальном помещении Калмыкова открыла магазин. С детьми они сами выполняли все возможные работы, и продавцами были, и уборщиками. В 2003 уже стала владельцем оптовой базы и начала выполнять госзаказы на поставки в школы и детские сады моющих средств и канцелярских товаров. У ее фирмы также была лицензия на выездную торговлю воздушными шариками.

Жителей в городе, по словам собеседницы, тогда было около 50 тысяч, и шарики у нее каждый второй покупал: «Это же Сибирь, где есть деньги. 100 тысяч я закупала. Это дорогие шарики, не резиновые. 100 рублей (около 1,5 евро) был самый дешевый. У нас никакой конкуренции не было. Леся одевала костюм Мальвины, Красной шапочки или Пьеро, ходила так и продавала. И толпа была на каждый праздник. Артисты бесплатно приезжали из Москвы. В самой Москве нельзя было на этот день артистов найти, все ехали к нам, потому что ЛУКОЙЛ им хорошо платил. Кого там только не было». Ирина рассказывает и напевает: «Город Когалым, среди сибирских зим, среди болот, тайги…».

По словам Калмыковой, сейчас у местных жителей таких денег нет: «Лукойл брал на работу местных, и они получали «северные» надбавки к зарплатам. Допустим, если зарплата у тебя 10 тысяч, то «северные» 5 тысяч. Чтоб не платить «северных» начали привозить рабочих с остальной России по вахте, а потом и вовсе с Украины, Таджикистана и Узбекистана. Им вообще можно платить копейки. А у города ничего кроме ЛУКОЙЛа нет. Люди выживают. Одна торговля. И муниципальные места».

На шапку — парик. Дубленку — на куртку. На сапоги — валенки, — описывает Ирина стиль своей рабочей одежды. — И стояла на рынке, торговала печеньем и конфетами.

Ежегодно, в первое воскресение сентября, Москва и Когалым празднуют День города и День нефтяника. В 2004 году этот день выпал на 5 сентября. А 1 сентября школа в Беслане во время школьной линейки подверглась террористической атаке. Тогда погибли 314 человек из числа заложников, из них 186 детей. После штурма школы, предпринятого федеральными войсками спецназа, по всей России был объявлен День траура. «А мы к празднику закупили огромное количество шариков, — вспоминает тот переломный день Ирина. — Товар пришел, надо было что-то делать. И гель на реализацию взяли. Мы с Лесей поехали на работу. Кабинет у нас был такой: мой стол, а напротив — ее. На одном — телефон, и на другом — телефон. Она принимала и разбирала товар, а я сидела и разговаривала по телефону с мамой, которая лежала в больнице. А другой телефон бесконечно звонит, где-то в 12 часов дня. Леся, наконец, подала трубку. Телефон с мамой я держу у одного уха, а второй в другое говорит: у тебя дом горит. Я как бросила эти два телефона и бежать».

2-х годовалый сын оставался дома с 15-летней сестрой Леной, которая сумела его вынести из пожара целым и невредимым. В отчете о пожаре, по словам Ирины, говорилось, что поджог был совершен неизвестным лицом. «Сначала пытались тушить при помощи тазика, — вспоминает Ирина. — Но огонь разрастался. Загорелось в сначала спальне. Что-то вбросили. У нас забора тогда еще не было». В доме, который они строили 3 года, успели прожить всего год.

Телефон бесконечно звонит, где-то в 12 часов дня. Леся, наконец, подала трубку. Телефон с мамой я держу у одного уха, а второй в другое говорит: у тебя дом горит.

Калмыкова говорит, что ее с тремя детьми оставили на улице, в Сибири, не дав даже временной комнаты. Страховку на дом она смогла получить только спустя 4 года.

«Я написала Путину. Хватило у меня ума. Я обыватель. Пожаловалась на местные власти. Пришло письмо из Ханты-Мансийска. Поехала туда, а мне с порога: Что жаловаться научилась, а работать нет?! Я все поняла», — рассказывает Ирина. У нее снова потребовали оригиналы документов. Она перевозила их ящиками на самолете из Когалыма в Ханты-Мансийск. Новая проверка нашла новый миллион рублей неуплаченных налогов. На нее снова завели уголовное дело по экономической статье. От уголовного обвинения Ирина снова отбилась, живя в Ханты-Мансийске в экстремальных условиях: «Денег не было. Спали в лесу, в «ГАЗели». Умывались в порту». Но в деле снова оставили небольшой «хвостик» — несколько десятков тысяч рублей неуплаченных налогов.

В Москву, к Путину!

В 2008 Ирина уехала из Когалыма в Москву искать справедливости. «Поехала к Путину. Собрала все документы и поехала с надеждой. 8 лет я ходила по Москве. Чуть ли не каждый день ходила в администрацию президента. В прокуратуру. Однажды, с Русланом в президентской администрации села и говорю: не выйду! Полицейские вывели. Жалобы отправляли назад к нарушителям, в региональную администрацию. А оттуда приходили бессмысленные отписки. А потом сообщили, что переписка прекращена».

В Москве снимали квартиру. «Дорого, но дочки работали. Мне торговую точку сделали. Торговали шариками, сувенирчиками, детскими прикольчиками. Было уже даже неплохо. Леся и Лена учиться бросили, куда учиться-то было, работать нужно, я после инсульта. Поначалу вообще лежала, меня Леся выходила».

Сначала Ирина просто требовала предоставить ее детям жилье. Но вскоре из разоренного мелкого предпринимателя она станет политическим оппонентом системы. На нее заведут уголовное дело по политической статье, на встречи с прокурорами она начнет ходить как на работу. «Меня задерживали по 5 раз в день. Я же была очень горластая. Если какая-то акция, я только иду, и меня забирают. Больше 50 раз я сидела в автозаке. Отделение ни одно меня не хотело брать. Потому что я всегда устраивала трэш. Начинали по всей Москве меня катать на автозаке».

5 эпизодов уголовного дела, со слов Ирины, по которому она находится в розыске Интерпола:

Первый. 5 декабря 2014 года Ирину арестовали на Чистых прудах в кафе «Муму» после акции в честь неожиданно массовых протестов 2011 года после выборов в Думу, когда Главная избирательная комиссия Владимира Чурова сообщила о 146-ти процентной явке избирателей. Калмыковой полицейские тогда сказали, что она похожа на террористку-смертницу (снято до момента задержания Ирины в кафе — ред.).

Второй. 15 января на Манежной площади во время акции «Свободу политзаключенным» толпа в «колорадских» шапочках скандировала «Майдан не пройдет», а Ирина стояла рядом и добавляла «… мимо Манежной!». Полицейские, по ее словам, обошли все толпу молодых и агрессивных «колорадов», а в участок забрали ее.

Третий. Ирину задержали во время одиночного пикета в день рождения Надежды Савченко возле «Матросской тишины», где она тогда сидела.

Четвертый. Задержали на Лубянке возле здания ФСБ РФ, куда они пришли в файерами и растяжками со словами «Свободу Надежде Савченко!»

Пятый. В день предпринимателя на ступеньках Минэкономразвития Ирина натирала веревку мылом, которая символизировала удушение малого бизнеса.

Лена

Возвращается, а Лену уже окружили. Люди с киоска слышали, как она кричала: помогите, смотрите, что они делают! А они ей в трусы, через пояс юбки, начали наркотики засовывать». Лене дали 3,5 года.

Ирина вместе с дочерями летом 2014 года работала в избирательном штабе партии «Яблоко». Они ездили на микроавтобусе, раздавали агитационные листовки и партийные газеты. «Яблочникам очень нравилось, как мы работаем. Лена вообще быстро могла раздать целую стопку. Яблочники даже снимали ее», — с гордостью рассказывает мама про дочь.

Однажды Ирина уехала в штаб, а девочки должны были следом за ней приехать. «Леся мне звонит и говорит, мама, Лену задержали, — вспоминает она. — Лена села в такси, а Леся побежала деньги разменять. Возвращается, а Лену уже окружили. Люди с киоска слышали, как она кричала: помогите, смотрите, что они делают! А они ей в трусы, через пояс юбки, начали наркотики засовывать». Лене дали 3,5 года.

Леся

Когда дочь Лена уже сидела в тюрьме, похитили дочь Лесю. Трое неизвестных силой посадили ее в машину, когда она возвращалась домой, и три-четыре часа катали по городу. «Похитители ей говорили: что маме не хватает Лены? А ровно через год ее нашли мертвой, — рассказывает Ирина. — Я считаю, что ее убили. 25 декабря она позвонила бабушке. До этого она лежала в больнице с воспалением легких. Позвонила и сказала, что ее забрали из больницы и держали двое суток в отделении, расспрашивали, где я. Не били. Потом она должна была купить билет и ехать к бабушке. И она вдруг пропадает. Связи с ней нет. Бабушка заволновалась. Начала звонить в полицию. В полиции говорят, что ничего не знают. Она обзванивает все больницы и морги — ничего. Я уже в Белоруссии была, перешла границу. И тут мне мама пишет, что Леся мертва, умерла 25 января. И лежала в морге, в который мама звонила!».

Леся, по словам матери, «была не крикучая, чуть что — сразу в сторонку, на нее не сильно обращали внимание...».

Ирина

Однажды Калмыкову задержали вместе с сыном. 9 мая 2013 года на Чистых прудах в Москве мальчика вместе с взрослыми затолкали в автозак. В этот день была также годовщина протестной акции «Оккупай Абай». «Они с мальчишками играли в футбол, — вспоминает тот день Ирина. — Мы в пикет по очереди становились. Белыми ленточками все обвязали. Я босиком стояла. Жарко по-летнему было. Решили пойти цепочкой ленточками махать и нас начали задерживать. Его же не бросишь одного. Ему 11 лет было. Он сначала испугался, слезы покатились из глаз».

Со слов Ирины картина задержания выглядела так:

Автозак битком набит. Людей заталкивали силой, они сопротивлялись и кричали. А потом задержанные в открытое окно начали выкрикивать прохожим, что 11-летнего ребенка везут в автозаке. Полицейские, пытаясь это пресечь, стали закрывать окна. Душно. У ребенка был стресс. Когда всех привезли в отделение, их уже встречали службы опеки и начали задавать ему вопросы: «Как ты с мамой сюда пришел? — А что нельзя с мамой прийти в парк погулять, на День победы, сегодня же праздник?! А куда вы шли? — Мы шли за мороженым с мамой, а нас схватили. И, вообще, согласно 31-ой статье Конституции, люди имеют право…».

«И все как начали смеяться и хлопать», — вспоминает со смехом Ирина. И добавляет в недоумении: «В 2012 году мы хороводы водили на Красной площади. В ручеек играли и нас не задерживали».

Ирина, по ее словам, за детей сначала не боялась, тогда не могла предположить, что случится нечто подобное. «В 2013-том году я лежала на голодовке 3 месяца у офиса «Единой России». Меня забирали по 3 раза в день и угрожали лишить родительских прав. Но я это воспринимала как пустые угрозы, потому что дети у меня были накормлены-напоены. Чтобы лишить родительских прав нужны серьезные основания. Леся и Лена смотрели за Русланом, когда меня не было». Через год посадили Лену. Еще через год Лесю нашли мертвой.

«Спасать своих детей? — размышляет Ирина. — Я об этом никогда не думала. Спасать ребенка сегодня это не значит, что я ему дам будущее. Я не думала сегодняшним днем. Спасать из-за сегодняшнего дня у меня даже и мыслей таких не было».

Ирина говорит, что в Литве она оказалась из-за сына. «Если бы Руслан не вернулся из Дагестана, куда его в 2013 увез отец, я бы не уехала, шла бы до конца. То, что сын рядом для меня праздник. Он расставаться со мной не хотел. Я понимала, меня арестуют, а он останется. Лену посадили. Леся себе молодого человека нашла. Мне все равно было за свою жизнь. Я, пройдя эту школу, считала, что должна показывать другим: нельзя сидеть дома, нельзя молчать! Я не хотела отказываться от своей гражданской позиции».

В Литве не так, как в России

В Росиии, выйдешь с плакатом «Миру мир» и тебя уже забирают в автозак. Просто с белым листом бумаги могут забрать

«Если ты с чем-то не согласен в Росиии, выйдешь с плакатом «Миру мир» и тебя уже забирают в автозак. Просто с белым листом бумаги могут забрать», — рассказывает Ирина про свои споры с теми, кто утверждает, что в Литве тоже нет свободы слова. — Женщина приезжает из Москвы. Там везде так безопасно, говорит. И радуется, что везде проверяют. Не надо мне такой безопасности».

Калмыкова удивляется, почему здесь некоторые считают, что им тоже не разрешают говорить. «Для того чтобы они поняли, есть разница или нет, пусть попробуют выйти и сказать. Если они недовольны, пусть не сидят дома. Они мне говорят: У нас тоже выборов нет. Хорошо, у вас не было выборов, а вы были наблюдателем? Вы видели вброс? Нет? А как вы тогда можете судить, есть у вас выборы или нет? Доказательства?! У нас в России куча примеров. А здесь я ни одного человека не видела, который бы мне привел такой пример», — возмущается она.

Руслан

Руслану сейчас 16 лет. Учится в вечерке. В Литву он привез и свои дагестанские подростковые мечты: у него нет прав, но хочет купить машину BMW. Говорит, что политикой не интересуется, но мамой гордится.

«Политика это твоя жизнь, от нее и цена на хлеб зависит! — почти возмущается мама Ирина. Сын молчит. Меняем объект вопроса: «Руслан, а цена на машину зависит от политики? — Да», — говорит Руслан уже заинтересованно и без запинки отвечает, что на 500 евро в Дагестане можно купить десять автомобилей. «Десять BMW? — Нет, марки ЛАДА ПРИОРА», — отвечает Руслан. «Зачем тебе машина? — По городу кататься с друзьями, — мечтает он. — Буду маму на акции возить, на политсобрания. В Дагестане все малолетки умеют, их папы учат, с 7-6 лет ездят».

Руслану очень не хватает старшей сестры Леси. Когда говорит о ней, в нем больше видно ребенка. Он рад, что в Литву, освободившись из зоны, скоро приедет сестра Лена. Но еще больше он ребенок, когда говорит о своей собаке, которая в этот момент скребется, поскуливая, за дверью его комнаты. Он гордо сообщает, что Чуче 7 месяцев и она помесь ротвейлера, лайки и овчарки, и ты невольно представляешь некоего монстра с хвостом-баранкой на спине. Он открывает дверь и оттуда выскакивает ласковая и суетливая Чуча. Руслан играет с ней. Решаюсь и спрашиваю: «Как ты думаешь, кто виноват в смерти твоей сестры?». Задумчиво отвечает: «Не знаю».

Через секунду в комнату войдет мама, повторит тот же вопрос, а потом то ли себя, то ли сына спросит: «Не российское ли государство?».

Фото до ареста Лены, смерти Леси и побега Ирины с Русланом в Вильнюс.