ЛТ   РУ

Андрей

Мама и сын



Герои этого рассказа, мама и сын, — реальные люди, которым мы дали вымышленные имена (Ольга и Андрей) ради безопасности мамы, которая продолжает жить в России. Сын получил в Литве политическое убежище. Он представитель ЛГБТK+ сообщества, но на родине подвергся преследованию как гражданский и экологический активист.

Почему я говорю о спасении жизни? Потому что я являюсь гомосексуальным человеком и у меня проблемы со здоровьем. Маленькая вероятность того, что я смог бы выжить в российской тюрьме

Андрей: Я еще спал, слышу звонок в дверь, смотрю в глазок — родители стоят. Открываю, а из-за их спин в квартиру врываются ФСБшники с автоматами. Они обманным путем привезли моих родителей с дачи. Их учат профессионально врать и профессионально входить в доверие.

Соседей взяли в понятые. Ордер на обыск не показали. Устно сказали, что против меня возбуждено уголовное дело по статье экстремизм. Они начали по всей квартире все переворачивать, все со шкафов на пол сваливать посреди комнаты. С собой они увезли много коробок с вещами. Два компьютера, телефоны, фотоаппарат, флэшки, все мои книжки — по истории, бизнесу, физике, математике, даже диски с фильмами и играми. Опись не составляли. Складывали и выносили на улицу. Перед домом стояла машина с большими буквами «ФСБ», а рядом — вооруженные люди. Хотели забрать у меня заграничный паспорт, но передумали после маминого скандала. Обыск продолжался 5-6 часов. Многоэтажные дома, большой населенный двор, конечно, люди сразу собрались. Но меня тогда не забрали.

Раз в неделю она, как и другие учителя ее школы, должна подготовить политинформацию по материалам «Первого канала»: «Если не выполнишь — накажут»

Ольга посмотрела в небо над Тракайским замком и уверенным голосом эксперта сказала: «Легкий двухмоторный самолет». Она — дочь советского авиационного полковника и мать политического беженца, которого в 2014 году приютила Литва.

Андрей: Литву я не выбирал, так получилось случайно. Это просто ближайшая страна, куда можно было и юридически, и физически легче доехать. Почему я говорю о спасении жизни? Потому что я являюсь гомосексуальным человеком и у меня проблемы со здоровьем. Маленькая вероятность того, что я смог бы выжить в российской тюрьме.

Ты что, с ума сошел, домой не возвращайся, пока на свободе беги куда подальше

По словам Ольги, в их крае проходит много летных учений: «Летают и летают. Постоянный гул». Сын иронизирует: «Перед Сирией тренируются». Она на него сначала шикает, но потом добавляет: «Куда родина пошлет, туда и полетят!». «Хорошо, что ребята идут служить в армию, — говорит Ольга. — Без службы в армии теперь и хорошую работу не получишь, например, в муниципалитете». Ольга — школьная учительница русского языка и литературы. По ее словам, раз в неделю она, как и другие учителя ее школы, должна подготовить политинформацию по материалам «Первого канала»: «Если не выполнишь — накажут». Андрей тоже работал учителем физики и информатики, но из-за давления в связи с его нетрадиционной сексуальной ориентацией вынужден был уйти из школы. Занялся бизнесом. Мама говорит, что у него есть предпринимательская жилка. В их небольшом городке он установил, например, торговые автоматы с закусками и напитками. Теперь они с отцом присматривают за ними. И своя небольшая кофейня у Андрея была. В последний раз собственный торговый автомат сослужил ему неожиданную службу:

Андрей: Я пошел к своему автомату, забрал выручку, которая там была, купил самый дешевый телефон, по паспорту восстановил номер. Сказал в салоне, что старый я потерял, они выдали новую Sim-карту. Тут же позвонили друзья из Краснодара. Говорят: «А ты знаешь, что про тебя тут в новостях везде показывают?». К вечеру зашел к знакомому поменять пароли в соцсетях. Позвонил родителям и узнал, что отец утром должен был ехать в Краснодар в больницу. Напросился с ними, чтобы в Краснодаре посоветоваться с коллегами из правозащитных организаций. Правозащитники мне сказали: «Ты что, с ума сошел, домой не возвращайся, пока на свободе беги куда подальше». Позже я узнал от адвоката, что на следующий день ФСБшники вернулись за мной. Караулили под домом, чтобы арестовать, а потом направить на принудительное психиатрическое обследование.

Им была дана задача произвести зачистку всех активистов, которые публично выступали. Они, видимо, заранее знали насчет Украины, Крыма, Донецка и Луганска

Мы идем по дорожке вокруг Тракайского замка, вдоль берега озера. Сын Андрей рассказывает, что поводом для заведения на него дела об экстремизме стал репост в соцсетях цитаты в связи с действиями кубанских националистов, которые нападали на иностранных студентов и представителей ЛГБТ + сообщества:

Андрей: «Русские должны сдохнуть, переродиться и осознать, что они люди, а не русские». Они могли взять любую другую фразу. В день я делал по 50 -100 репостов. Это были репосты с сатирой на тему религии, Олимпиады, ЛГБТ, экологии. Они показали мне стопку документов из 300-400 распечаток с моей страницы вКонтакте. Все подряд распечатывали, и, оказывается, с 2013 года. Адвокат потом писал жалобу в прокуратуру на то, что преследование было незаконным, так как закон об экстремизме приняли в 2014 году, а репосты были за 2013 год. Было еще много чего незаконного. Фраза не имеет значения. Во-первых, они просто хотели выполнить квартальный план, найти определенное количество преступников по каждой статье — по экстремизму, терроризму, наркотикам, по кражам и убийствам. Если они план не выполняют, то не получают премий, не получают повышения по службе. Второе, им была дана задача произвести зачистку всех активистов, которые публично выступали. Они, видимо, заранее знали насчет Украины, Крыма, Донецка и Луганска.

«Я тебя предупреждала, что против власти никогда не иди. Меня раскулачивали, но если бы я хоть что-то где-то сказала, нас бы с дедом посадили. Ты ничего не докажешь, ничего не изменишь, не критикуй власть!»

Андрей подчеркивает, что были и более экстремистские высказывание в соцсетях, например: «Путин — террорист». Мама Ольга торопливо и боязливо озирается на литовской тропинке и прикрикивает на сына: «Да, ты что, замолчи. Всегда говорила тебе, молчи…».

Андрей: Потом пришла бабушка, которая жила в соседнем подъезде. Я ее единственный внук. У нее проблемы со здоровьем и я к ней по несколько раз в день заходил, ухаживал, помогал по дому. Она уже все знала от мамы и сказала: «Я тебя предупреждала, что против власти никогда не иди. Меня раскулачивали, но если бы я хоть что-то где-то сказала, нас бы с дедом посадили. Ты ничего не докажешь, ничего не изменишь, не критикуй власть!». А я ей всегда говорил: «Ну, бабушка, уже 21 век, уже есть демократия...».

Когда Ольга говорит о вынужденном бегстве сына заграницу, плачет.

Андрей: Я помню, как обнял бабушку, не зная, что в последний раз ее обнимаю. Она пошла спать. А я спать не мог, просто сидел…. Родители заехали за мной в 5 утра. Как сидел в домашней одежде, так и поехал, в тапочках, ничего с собой не брал.

Oльга: «Ну, уж, не придумывай, не в тапочках!»

В Конституции записано право на свободу слова, а тут только скажи.... Все разговоры прослушиваются, в интернете все карандашиком подчеркивается

Андрей: Я думал, что вернусь. И подумать не мог, что после Краснодара поеду куда-то еще, даже из страны. В Краснодаре мне сказали: «С ума сошел! Домой не возвращайся. Пока на свободе, беги куда подальше». Мне также объяснили, что любой бег их страны начинается с Москвы. Расстояние от Краснодара от Москвы — примерно 1500 километров. Никакой действующей визы у меня не было. Меня уже объявили в местный розыск и в любой момент могли передать в федеральный. Самостоятельно обратиться в посольство за визой я боялся, потому что в России перед посольством каждой страны стоит будка с полицейским. Чтобы зайти на территорию посольства, нужно показать документы. Формально они обеспечивают безопасность посольства, а реально следят, чтобы никто не убежал.

На родине Ольга про сына никому не рассказывает, боится потерять работу: ведь учителя, у которой сын экстремист, обязательно уволят. На интервью согласилась только анонимно. Легенда для всех — сын уехал к родственникам. Обсуждает только с самыми близкими.

Ольга жалуется на тяжелое материальное положение. Около 2-х сот евро пенсия и примерно такая же зарплата. Огород и репетиторство. На руках бабушка-инвалид и больной муж.

Андрей: У нас с мамой были философские дискуссии на тему, почему писателям и поэтам можно критиковать Россию, а мне нельзя. Я — преступник, по ее мнению, а Пушкин — нет, поэтому я должен сдаться. Я просил ее найти адвоката. Она решила, что найдет адвоката и через него уговорит меня вернуться.

Мама Ольга добивается оправдания сына и ищет адвоката, который доведет дело до ЕСПЧ. Она, по ее словам, понимает, что и в случае оправдания, сын не сможет вернуться на родину, так как на него сразу же заведут какое-нибудь новое дело, даже сразу после побега они открыли уголовное за некую кражу. Собеседница говорит, что ей важен сам факт оправдания, а не денежная компенсация, которую они и предлагают адвокату в случае выигранного дела, поскольку других средств у них нет. Ольга считает, что с сыном поступили несправедливо, осудив по закону, который был принят годом позже: «В Конституции записано право на свободу слова, а тут только скажи.... Все разговоры прослушиваются, в интернете все карандашиком подчеркивается».

Андрей: Я учился в школе во времена Ельцина, был ими вдохновлен. Я пошел в школу в 90-ом году, закончил в 2000-ом. Моя учительница начальных классов рассказывала, как страна меняется, как наступает демократия, она была такая антисоветская. И я многие годы этим вдохновлялся. И тут такое…

После обысков мама Ольга от людей не пряталась, ходила гордо и прямо. Когда спрашивали, что случилось, говорила, что сын в интернете какую-то глупость написал. Квартиру, в которой прошел обыск, Ольга потом продала, чтобы помочь сыну. Поселились на даче, где не было никаких условий, ни воды, ни других коммуникаций. Взяли кредит. Теперь у них 4 кредита. В том числе и на поездку к сыну в Литву. Теперь она боится высказываться по любому поводу, чтобы не потерять работу, а вместе с ней и кредиты. Ольга жалуется на тяжелое материальное положение. Около 2-х сот евро пенсия и примерно такая же зарплата. Огород и репетиторство. На руках бабушка-инвалид и больной муж. «Крым наш и всегда был наш», — восклицает вдруг Ольга и утверждает, что готова защищать это убеждение с оружием в руках. Сын говорит: «Тебе же из-за Крыма каждые полгода зарплату сокращают?!». Она сердится в ответ: «Не из-за Крыма, а из-за тяжелого экономического положения в стране. Не передергивай!».

Андрей: Мы с активистами небольшие акции делали, пикеты, или социальную рекламу развешивали против сноса домов, уничтожения заповедника перед Олимпиадой, когда они прямо в речку выливали мазут и бетон. Они уничтожили половину заповедника, речку уничтожили…

Крутились в голове слова адвоката, нанятого мамой, что «от системы не убежишь». Все-таки можно, с торжеством думал я.

Свою страну Ольга любит: «Горы, море теплое, а ваше — серое, холодное. Наша земля жирная, а ваша — глина и песок».

Андрей: Три дня в Краснодаре жил у подруги на квартире и изучал разные варианты: через море, горы, леса. Но со мной связались журналисты, беженцы из России в США, сказали, что попробуют договориться с посольством одной страны, но мне надо доехать до Москвы. Я взял в займы денег у друзей, попросил купить мне билет, там, ведь, все по паспорту…. В Москве мне пришлось прождать 2-3 недели. По 2-3 дня жил у разных людей. Когда знакомые закончились, я оказался на улице, на вокзале, хорошо, что было лето. Несколько раз ночевал в круглосуточной сауне. В том посольстве сказали, что помочь мне, к сожалению, не могут. Отправился автостопом в Петербург, где искал возможности нелегального перехода через границу. С подругой лесбиянкой заблудились в лесу, среди болот — и справа болото, и прямо болото, и слева болото, а навигатора не было, потому что телефон не включали, чтобы не отследили. У нее началась паника, и она позвонила в МЧС. Выбирайтесь сами, сказали. Когда нашли трубу какую-то, газопровод, позвонили им еще раз и спросили, куда по ней придем? Ничего не знаем, ответили. Через 3-4 часа мы выбрались на небольшую автомобильную дорогу, ведущей к границе. Мы спросили, в какую сторону Петербург, и пошли туда, пытаясь по дороге остановить какую-нибудь машину. Шли, наверное, полчаса, никто не останавливался. Потом нас догнал полицейский автомобиль, посадили и отвезли в свою будку на границе. Они допрашивали нас часов пять: кто, откуда, зачем? Мы сказали, что экологи, заблудились. У пограничника за спиной стоял компьютер, и он мог пробить мое имя, или по рации спросить. Повезло, что он этого не сделал. Закончилось тем, что он поймал нам машину, остановил своей «палкой», попросил, чтобы нас довезли до Петербурга. В конце концов, из «Human Rights Watch» сообщили, что могут помочь по дипломатическим каналам бежать в Литву.

Сын — гей?! Не этого я ожидала в жизни», — сказала мама, укоризненно посмотрев на сына. Заплакала.

В Литве маме Ольге нравится: чисто, красиво, благоустроено. Она делится своим ощущением, что в Литве будто никто не работает. Продукты вкусные: и мясные, и молочные. Рыбные консервы домой из Литвы повезет — заказали. Спрашиваю: «А овощи у вас дорогие? — Да, дороже, чем у вас. А как, — спрашивает в ответ Ольга, — с сельским хозяйством у вас дела обстоят? Знакомая, у которой муж из Литвы, рассказывала, что Евросоюз потребовал, чтобы Литва свои поля дубами вместо картошки и морковки засадила».

Андрей: Прошло полтора месяца с момента, как я покинул родной город и оказался в Литве, а казалось, что полгода. В поезде «Минск-Вильнюс» пограничники ни к чему не придрались. Когда я только вышел на вокзале в Вильнюсе, я первый раз выдохнул. Пытался понять свои необычные ощущения. Люди другие, никто никуда не торопится, нет суеты. Сразу почувствовал, что воздух чище, приятный. В Краснодаре и костры, и свалки, и пожары, и предприятия…. Крутились в голове слова адвоката, нанятого мамой, что «от системы не убежишь». Все-таки можно, с торжеством думал я.

Я лично видел людей, которых на улице избивали, они в крови ко мне домой приходили. Я их отмывал, вызывал скорую помощь. Это был террор в отношении этих социальных групп, в отношении ЛГБТ- людей

Ольга говорит, что лучше бы сын отсидел и теперь был бы дома. Спрашиваю: «A что бы вы получили обратно? — Ничего бы не получила, или может сына-калеку», — размышляла она вслух.

Андрей: Иногда с чужих телефонов звонил маме, а она говорила: «Не валяй дурака, приезжай домой, что ты там придумал, никто тебя не посадит». Потом она сменила тему: «Подумаешь, дадут тебе условно, ничего страшного не будет, зато у себя на родине». Потом еще: «Посидишь 2 года, я договорюсь, чтобы тебя там хорошо кормили, дам взятку, тебя трогать не будут, буду тебе передачи носить».

«Сын — гей?! Не этого я ожидала в жизни», — сказала мама, укоризненно посмотрев на сына. Заплакала. Про ЛГБТ Ольга, по ее словам, в молодости ничего не знала, потом не понимала, а когда столкнулась лично, узнала, что таких, оказывается, немало, но она не готова об этом говорить: «Давайте не будем!»

Андрей: Это был 2013-14 годы, когда ФСБ активизировало давление на ЛГБТ сообщество через банды. Организовывали движения с разными названиями, самое массовое называлось «Оккупай педофиляй». Через сайты знакомств они создавали фейковые анкеты на сайтах знакомств. И ЛГБТ-людей, которые приходили на свидания, окружали, издевались, избивали, обливали мочой и снимали все это на видео. В Youtube и вКонтакте — тысячи таких роликов. Полиция на это не реагировала. Известные правозащитники пытались этому противодействовать. И мы этим занимались. Нам была важнее помощь таким жертвам, не уличный активизм. Мы распространяли в интернете инструкции, как избежать этих ловушек и не стать жертвами. Давали инструкции, как эти видео из интернета удалять. Мне на телефон звонили со всей России, из Москвы. Звонили подростки, плакали, говорили: что нам делать, мы жить не хотим! И таких звонков и писем десятки в день. Потом появился проект «Дети 404», чтобы помогать им. Я лично видел людей, которых на улице избивали, они в крови ко мне домой приходили. Я их отмывал, вызывал скорую помощь. Это был террор в отношении этих социальных групп, в отношении ЛГБТ- людей, может и других тоже, не знаю, другими я не занимался. Все то время, что я здесь в Литве, ко мне постоянно люди обращаются с вопросом, как бежать….

Ольга согласна, что в Литве Андрей в безопасности, но все-таки: «Лучше бы он жил в МОЕЙ стране, а не в ТАКОЙ!». Слышу акцент на слове «моей» и спрашиваю: «Почему, из патриотических чувств? Она без промедления отвечает: «Да». «В такой — это какой?, — уточняю я. «Как в телевизоре», — говорит она растерянно. Потом Ольга расскажет про нацистские марши в Литве, что пожилую женщину, которая вышла на улицу с плакатом в честь дня Победы и спела военную песню, задержала полиция. Зачем вы это разрешаете, или вы не хотели, чтобы вас освободили? Ольга вдруг почти хватается за голову и говорит: «Боже, что они с нами делают?! Я уже не знаю во что верить?»