Анастасия Сосунова

«Мне показалось, что я сильно обманулась»

Анастасия Сосунова — художник, занимается визуальным искусством. Она родом из Игналины. Степени бакалавра по графике и магистра по скульптуре она получила в Вильнюсской Академии искусств, участвовала в эдукационной программе центра искусства и резиденций Rupert. Она стажировалась в студии художницы Laure Prouvost в Антверпене и в центре современного искусства kim? в Риге. Анастасия участник коллективных выставок в Литве и за рубежом (Прага, Рига, Ричмонд), а также автор персональных, одна из них, «Собака Демихова», прошла в родной Игналине, а другая, «Вторая Кожа» — коллаборация с художником Andrea Zucchini, в Вильнюсе. В настоящий момент Анастасия готовится к групповой выставке «Достоинство», которая откроется в Центре Современного Искусства в конце ноября.

С Анастасией мы говорили не о творчестве и как она его коммуницирует, скорее о том, что она исследует – в себе и окружениях, искренне и спокойно софистицируя на тему коллективных и индивидуальных нарративов о «чужих» в разных социальных контекстах. Заливая в искусственную смолу говорящие предметы из нашего окружения и обихода как послания внеземным цивилизациям, она внимательно высматривает разнообразные инклюзы в общественном сознании и культурном ландшафте как в куске ископаемого янтаря.

В первый раз в ее вильнюсской студии мы беседовали по-литовски: «Если я хочу начать говорить с человеком по-русски, мне нужно немного акклиматизироваться», — поясняет она и я соглашаюсь. Во второй, уже в пабе, она легко переходит на русский и у нас складывается живой разговор о «чужих» и своих русских, про любимых домашних питомцев, а также про собаку Демихова. Эта двухголовая собака советского ученого В. Демихова из 1954-го послужила ее видеоразмышлениям в 2017-ом о конфликте и диалоге между двумя и более идентичностями, в человеке и обществе.

Такие сложные разговоры мы сейчас ведем — наши русские, их русские. Видимо, присутствуют эти категории, но я не знаю, помогают они нам или нет. В моем последнем произведении была такая фраза, что национальная идентичность всегда приходит со стороны. Даже когда тебе кажется, что это совершенно твой выбор, это совсем не твой выбор. Я подразумеваю, что ее раньше, веками, формировали, сотни лет ткали как одежду, которую на тебя надели, но ты свободно можешь ее снять и сказать: «Это не моя идентичность, мне ее не нужно». Нам часто, особенно в детстве, в школе и в семье внушаются эти идентичности. Но если говорить о разных выборах, то все этические и моральные выборы — наши выборы.

Я два года ходила в русскую школу — 10-11 класс. Родилась в Игналине и до 9 класса училась в литовской школе. Но затем я решила, что с русским языком у меня настолько трагично, что захотелось в Висагинас, чтобы учиться там в русской школе (с преподаванием на русском языке — ред.) и как-то подтянуть его. В Игналине раньше была русская школа, но потом ее закрыли, просто не набирали учеников. Брат и сестра ходили в русскую школу где-то до 5-ого класса, но потом перешли в литовскую и никогда, насколько мне известно, по этому поводу не жаловались. А мне уже не из чего было выбирать, вообще была одна единственная школа. И русский язык в школе не выбирала (русский язык в литовских школах изучается по выбору, как второй иностранный — ред.). Со стороны родителей был такой аргумент, и мне он понятен, что русский ты и так знаешь, потому лучше еще один язык возьми, немецкий, например. Но потом так получилось, что я русский совсем запустила.

А в вашей семье говорили по-русски?

Мне кажется, это проблема всех русскоязычных в странах Балтии, в семьях на двух языках говорят и даже одно предложение сразу на двух языках,общаются на очень рваном языке. И у меня с моими братом и сестрой тоже так получается иногда. Дома мы почти всегда говорили на русском, но без стремления к совершенству. Одна фраза на литовском, другая — на русском. Бывало так, родители говорят: «Дети, давайте говорить, по-русски». Но у всех как-то тяжело получалось. Потому что мы все приходили из литовской школы и дома по инерции хотелось продолжать общаться по-литовски. Потому что коммуникация так и строится — как быстрее и легче, такой способ и выбираешь. Никто не хочет говорить более сложным способом. А писать по-русски я вообще практически не умела….

А откуда возникло это желание поменять литовскую школу на русскую, и даже место жительства?

Тяжело мне было в литовской школе, в плане социализации. Просто не завязывалось общение с другими из-за каких-то культурных вещей, постоянно происходили те или иные стычки. И я стала чаще проводить время в одиночестве. Это был подростковый возраст, когда люди начинают находить свои интересы, свою любимую музыку, книги и прочее. И так получилось, что русские книги и русская музыка мне тогда показались ближе. И из-за всех тех хобби, чтения и всего такого, появилось желание попробовать русскую школу. Мне казалось, что там, может, будет как-то по-другому, может, получится легче социализироваться и найти единомышленников.

Вы одна туда отправились?

Сначала в Висагинас ездила с родителями, потому что они там работали и возвращались в Игналину по вечерам, а потом просто в общежитии жила и ходила в школу. В Висагинасе было здорово. Понравилось, потому что я получила возможность пожить самостоятельно, само это чувство самостоятельности прибавило мне больше ответственности. Я поняла, что в действительности сама отвечаю за то, что делаю. Появилось и больше мотивации учиться и чего-то добиваться в жизни. Пришло понимание, что сколько сделаю, столько и будет. Это ощущение мне почему-то доставляло не страх, а именно удовольствие. Но если в Игналине я чувствовала, что не очень вписываюсь, есть какое-то трение, то и в русской школе в Висагинасе сложилось похожим образом — это просто классика жанра: в литовской школе ты — русская, а приходишь в русскую школу и становишься уже литовкой, потому что у тебя акцент. Им нужно было привыкнуть ко мне. Мой акцент казался им странным. Я решила, что мне надо очень сильно поработать над своим русским, пусть будет этот акцент, но чтобы я совершенно свободно писала и читала на нем, чтобы совершенно свободно лилась речь. Я и достигла этого результата, и как раз из-за этого решила поступать в России, в Петербург, в академию Штиглица (Художественно-промышленная академия им. А.Л. Штиглица — ред.), в так называемую «Муху».

Поступили?

Нет, не поступила. Не набрала нужных баллов. Но оказалось, к лучшему. Там у меня был культурный шок: мне все говорили, что Петербург это абсолютная Европа, что все хорошо, а я столкнулась с таким количеством грубости и во мне что-то переключилось. Сама институция показалась абсолютным драконом. Своей сложностью, строгостью в отношении к индивиду, игнорированием каких-то его особенностей, человеческих потребностей; а так, чтобы с тобой говорили бы независимо от твоего ранга — это совершенно не соответствовало действительности. Для меня это неприемлемо. Очень захотелось домой.

Но это было не главное. Я вдруг с болью поняла, что это совершенно не моя страна. Для меня это настолько экзотическое и непонятное государство. Я не знаю эту страну, совершенно с ней незнакома.

А русское окружение в Висагинасе и Петербурге, они сильно отличались?

Я как-то не сравнивала особо. Конечно, с педагогической точки зрения были какие-то похожие элементы, с которыми я столкнулась и в Петербурге, когда столкнулась с общением преподавателей петербургской академии. На самом деле там был такой взгляд на человека как на винтик. Я думаю, восприятие зависит еще и от возраста. Потому что с тем или с другим явлением ты сталкиваешься в разном возрасте. В Висагинасе я жила в подростковом. И эта твоя подростковость все вокруг превращает в творческое пространство, в твое самовыражение. Висагинас мне представлялся как какое-то фантастическое пространство, где можно встретить неожиданных людей, прекрасно образованных, очень интересных, которые могут помочь тебе стать лучше, умнее, как человеку или как художнику. А на Петербург я уже смотрела более прагматично, не как на временную столицу: там я хотела учиться и жить, хотела туда уехать насовсем. В тот момент казалось, что мне это было нужно.

Литература стала сближающей культурой. Я все подряд читала. Моими любимыми были Замятин, Набоков, Леонид Андреев, Хармс, Ахматова, может кого-то и забыла, теперь я не так одержима этими авторами, но в то время для меня это было важно. Потом еще была вся эта интернет-культура: русские форумы и прочее. Просто тогда я не заметила, что есть какое-то трагическое различие между продуктами культуры, которые я потребляю, и совершенно непознанным мною, скажем, бытовым общением. Или то, например, что для меня очень важно, социальная и институциональная сферы, потому что с этим ты встречаешься каждый день. Образование, медицина, полиция, как они работают, как они смотрят на человека. Это очень много добавляет к тому впечатлению, которое ты составляешь о своем жизненном пространстве. Возможно, в Висагинасе мне больше нравилось, потому что там была более безопасная институциональная среда. В Петербурге этот странный бюрократический аппарат меня страшным образом напугал. Мне казалось, что так не должно быть, со мной раньше никто так не говорил и не вел.

Некоторые из моих друзей и одноклассников уехали в Петербург и там живут, они как-то приняли ту университетскую среду, оформление документов, все те обстоятельства проживания как нечто, что надо перетерпеть, чем-то пожертвовать, чтобы потом жить среди людей, которые говорят на твоем языке, понимают твою душу, и ты чувствуешь коллективное счастье, что ты вместе с этим обществом, что это твое общество. А для меня это не имело большого значения, потому что я в отличие от них хорошо владела и литовским языком, и английским, так что мне не составило проблемы попробовать поискать это общество где-то в другом месте, и даже не обязательно в Литве, а некоторым моим одноклассникам был важен именно языковой аспект.

А что сейчас в России, по-вашему, происходит значительного в плане культуры, литературы?

Теперь я не знаю, что важного в России происходит, хотя стараюсь следить. Потому что после того своего приключения, я очень сильно отдалилась от этого, оттолкнула все это от себя. Видимо, из-за контраста между культурой, которая мне нравилась, и реальностью, с которой я столкнулась. Мне показалось, что я сильно обманулась. Мои те любимые произведения несколько девальвировались в той реальности. Но сейчас мне очень нравится такой мыслитель российского происхождения Борис Гройс, который уже стал некой поп-фигурой в современной теории искусства, философии. А также Антон Видокле — создатель журнала «e-flux», очень известной платформы в мире современного искусства. Они делают большую и важную работу. Кстати, адекватно рефлексируют по поводу своего жизненного пространства, но также очень критичны и к неолиберальным идеалам.

Вы литовка или русская?

Не то и не другое, точно. Я как-то очень долго, ну не долго, мне только 25, ну скажем, последние 6 лет пытаюсь понять это, потому что на самом деле это проблема.

Проблема?

Проблема до тех пор, пока ты встречаешься с окружением, где требуется эта идентичность, некая внутренняя принадлежность. Там, где тебя об этом спрашивают постоянно, там, где идет формирование идентитета, например, в школах, через национальные ценности: народ, понимание народности, принадлежишь ли ты народу или нет, патриотичность. Я полагаю, что большинство детей, которые, например, не являются этническими литовцами, с этим как-то сталкиваются. Но если бы сформировалось такая социальная атмосфера, где людям не важно, кто ты есть, откуда ты, кто твои родители и на каком ты языке говоришь, то тогда эти вопросы будут второстепенными. Поскольку их продолжают задавать, то лучше все-таки сформировать на них свой ответ.

Мне однозначно не нравится слово народ. Народ — это не граждане, это не общество, а какой-то мистический отбор, какая-то духовная принадлежность к чему-то. Совершенно чужая для меня формула. Нет проблемы в том, чтобы люди были просто гражданами того государства, потому что в большинстве стран, на которые Литва ориентируется, так и происходит — у тебя есть гражданство, и к тебе нет никаких других вопросов, но у нас любят приписать «какой национальности есть кто-то».

А почему в Литве эти вопросы так важны?

Мне кажется это все от чувства небезопасности, может люди не чувствуют себя защищенными, будучи тем, кем они являются, им нужно какое-то подкрепление, возможно в виде идентитета, этническими вещами, традициями. Особенно, когда такая трагическая история, очень молодое государство, это попытка все еще как-то формировать себя.

А что такое национальная идентичность, это язык?

Безусловно, национальная идентичность часто связана с языком. Именно поэтому для меня двухголовая собака Демихова является столь сильной концепцией биллинга или полиглота, гибкого ощущения себя. Человек, который параллельно учился говорить на двух и более языках, и перенявший две системы артикуляции мира, по-моему, рушит эту переоцененную силу родного языка, какой-то внутренней национальности, мистической прирожденности или принадлежности.

Как я сейчас понимаю идентичность? Сам литовский язык как минимум суфлирует так: «такой же как другие», «я отождествляю себя с ними». Так вот, я не отождествляю себя ни с кем. Может, я слишком радикально мыслю, но такие понятия как идеалы, патриотичность, народность, самому индивиду, на которого спустились эти идеи сверху, никак ему не помогают. Я не вижу аспекта, что такого повседневно значимого получает от этого индивид.

Я провела несколько месяцев в Бельгии, в Антверпене. До этого я все время думала, что неважно, где жить. Ну что может быть очень по-другому в другом месте, например, в пределах Европы? Мне казалось, что я обязательно буду жить в Литве, потому что здесь я привыкла, мне здесь нравится, моя семья здесь, если нет разницы, то зачем куда-то уезжать? С другой стороны как контраргумент — если нет разницы, то можно и где-то еще.

И вот я пару месяцев работаю в Бельгии и впервые ощущаю, что мне очень комфортно. И не из-за каких-то капиталистических вещей, не из-за тротуаров и бордюров, трамваев или еще чего-то. А вот из-за того, что есть какое-то понимание всех между всеми. В Антверпене очень много национальных меньшинств живет. Мне кажется, в какое-то время там их было больше чем в Нью-Йорке. Настолько пестрый город. И я впервые почувствовала, что мне не надо думать об этих вещах, как и к чему ты принадлежишь, откуда ты сюда приехал, потому что все откуда-то приехали, никому дела нет на самом деле. Каково происхождение твоего имени, как долго ты здесь живешь. Вот эти все вопросы — их там не было. Это было такое хорошее состояние, кажется ничего не происходит... Ничего. Просто какое-то совместное бытие: мы все здесь собрались и живем. Даже пойти в магазин становится совершенно другим жизненным опытом. В повседневном общении присутствует аспект заботы и внимательности, что подхватывается на ходу и ты легко становишься частью содержимого того котла. Понимаю, что молодому государству на это нужно время.

Поиск идентичности в ком-то — чуть ли не дискриминация, как по возрасту или полу?

Не знаю, нет, наверное, Зависит от человека и его жизненного пути. Нельзя быть и так называемым «color blind», закрывать глаза на то, что человек принадлежит к каким-то уязвимым группам, и говорить: «Нет, мы все равные, все хорошо». Ты должен понимать, что кто-то прожил очень специфические жизни, что у него была специфическая среда, специфические переживания, возможно, дискриминирующее окружение. Нужно иметь в виду, что у человека был иной опыт, чем у тебя, и в то место, где вы оказались вместе, вы пришли различными путями. Получается, что я за отказ от идентичности в своем личном случае, но с другой стороны не все так просто.

Мне очень нравится, например, теория Элизабет Грош. Есть, скажем, конкретное общество, которое с точки зрения других уязвимо, можно говорить о стране и сообществе. Она подходит для любой группы людей, например, возрастной или половой, и в целом для очень большого общества, которое долгое время репрессировали. И для того, чтобы укрепить и легитимизировать свое существование, свое желание быть, самовыражаться, быть наравне с другими, такое общество часто обращается к созданию своей идентичности, вступает в борьбу за ту идентичность. И я думаю, что Литва до сих пор находится в этой борьбе, может быть по инерции. По Грош, она должна когда-нибудь пройти этот этап, когда уязвимое, репрессированное общество в конце концов легитимизируется через ту свою борьбу, и тогда откажется от использования этой идентичности как инструмента. Хочется верить, что когда-нибудь так и будет, что государство понемногу сможет понять, что для нас это уже не так важно, мы уже легитимизировались, ушли от влияния репрессирующих стран, мы можем иметь другие приоритеты.

Вот еще, что хотела сказать…. Русское меньшинство, у него есть, если не статус, а ситуация такая…. Если уж мы оперируем, народными, чуть ли не генетическими связями, которые до сих пор являются аргументом, хоть и довольно слабым. Так это люди, которые приехали откуда-то из репрессирующей стороны, по империалистическим причинам, эдакая колониалисткая эмиграция. Их дети совсем в другой ситуации. И я тоже чувствую, что являюсь совсем другим человеком. Они приехали с позиции силы. А теперь они сформировались в меньшинство, у которого нет никакой силы. И здесь я чувствую, что отдельные вильнюсские районы и литовские городки, где больше русскоязычных, просто списываются.

Я все-таки из русскоязычной среды. И, может, потому что знаю русский язык, мне более доступны русскоязычные среды. Поэтому мне легче завязать контакт с живущим в Литве человеком, говорящим на русском, чем литовцу, который не говорит по-русски. Мне легче познакомиться с его образом жизни. У меня есть такое чувство, что я понимаю немного их ситуации, с которыми они сталкиваются. Да, это эмпатия. Мне кажется, есть какая-то одна проблема, которая их всех объединяет, которая также связана с тем, что они не чувствуют здесь своими. Я бы сказала, что их ситуация сильно расслоилась, она сложная.

Сложно для них самих или для государства?

Мне кажется, что там такой двойной, тройной узел, который нужно очень аккуратно развязывать. Потому что на самом деле есть много людей, уже в третьем поколении, которые лояльны к каким-то неприемлемым мне вещам, агрессивной российской политике, но есть также другие люди, много невероятно разных людей, и нас всех связывает чувствительность к территории и обществу, общее психологическое пространство, и постоянное переосмысление того, как и что мы называем домом. Я думаю это может быть началом диалога.


Следующая история:

Моника Липшиц